Политический потенциао греко-православной идеиВопрос о судьбах греко-православной идеи упирается в другой: о характере нашей посттрадиционалистской эпохи. Поражает достоверность диаметрально противоположных исторических интуиций: одни убедительно свидетельствуют о пресно-позитивистском, безбожно прагматическом настрое, о господстве языческой "морали успеха". Другие - об отчаянии людей, пресытившихся потребительской моралью и ждущих новых духовных откровений.

Создается впечатление, что техническая цивилизация снабжает нас возрастающей физической энергией, в то же время лишая духовной. Но когда источники духовной энергии иссякают, наступает деградация и опустошение, "порча" человека в современном мире. Человек - религиозное животное, черпающее свою энергию в тех таинственных глубинах духа, где создаются новые ценности и открываются новые смыслы. Смещение центров мирового развития происходит по законам духовной энергетики: из мест, где все сильнее ощущается духовный вакуум, в места нового духовного напряжения, к источникам массового вдохновения и воодушевления.

Россия в конце XX в. произвела над собой новый колоссальный эксперимент: она попыталась мигрировать из "евразийского" пространства в западноевропейское в поисках благополучия и процветания. Со времени провозглашенного "возвращения в европейский дом" прошло не более десяти лет, а подводить итоги уже приходится: возвращение не состоялось. С одной стороны, оно не состоялось по причинам внешним: хозяева европейского дома Россию в этот дом не пустили и в обещанном "стратегическом партнерстве" ей отказали. А ведь ради этого она разоружилась материально и духовно, отвергла своих традиционных союзников в дальнем зарубежье, отпустила на Запад или на Восток прежних своих "домочадцев" из сегодняшнего "ближнего зарубежья".

С другой стороны, по причинам внутренним. По мере того как росла настойчивость ее очередных перевоспитателей на европейский лад, обнаруживалось все более сильное давление таинственных стихий, сопротивляющихся проектам "вестернизации".

Можно прямо сказать: в любых областях общественной жизни, от экономики до политики, культуры, воспитания и образования, обнаруживались странные эффекты бумеранга: вместо созидания получалось разрушение и опустошение. Очередная западническая фаза политико-исторического развития Россия невиданно быстро подошла к своему концу, не дав при этом, в отличие от прежних попыток, ни одного сколько-нибудь яркого государственного характера или творческого гения. Вестернизация обернулась преждевременным декадансом: разгулом самых низменных страстей, которых некому сдержать и урезонить, с одной стороны, параличом созидательной воли (в том числе, на государственном уровне), с другой.

Сегодня Россия стоит на перепутье: упорствовать ли ей и дальше в своих попытках достучаться в "европейский дом" или круто повернуть в противоположную сторону, на Восток. Соответствующий раскол среди элиты сегодня уже явно наметился. Сегодня Восток соблазняет не только экзотикой и духовной таинственностью. Есть еще и динамичный Дальний, тихоокеанский Восток, обгоняющий Запад по его же, Запада, критериям: темпам экономического и научно-технического роста, уровню жизни, рациональной организации.

В XX в. похищение России из Европы однажды уже состоялось: его произвели большевики.

Еще одна "истернизация" России может быть осуществлена под влиянием разительных поражений западнического курса наших радикал-либералов, старательных адептов американского опыта. Соответствующая реакция со стороны новых националистов и ностальгических державников, питающихся энергетикой оскорбленного патриотического чувства, уже оказывает несомненное влияние на перераспределение политических сил в современной России.

Здесь можно поставить вопрос: можно ли еще спасти в России "европейскую идею" и каким образом? Можно ли создать воодушевляющий образ другого европеизма, альтернативного атлантической идее, соблазнившей, а затем деморализовавшей и дезориентировавшей Россию? В поисках ответа на этот вопрос следует обратиться к греко-православной идее. Возможно ли русскому человеку, не без оснований разочарованному в проекте вестернизации, все же остаться "западником", но православным "западником"? Это связано с другим вопросом: сохранилась ли в таинственных недрах современной культуры память о втором Риме, о Византии - не та архивная память, что воодушевляет одних только историков и филологов-библиофилов, а память творческая, способная и сегодня быть источником воодушевляющих альтернатив романо-германским принципам жизнестроения. Поиски таких альтернатив сегодня активно ведутся в мире. Романо-германский Запад, сформировавший фаустовскую культуру и "прометеева человека" - покорителя природы, поверг мир в пучину глобального экологического кризиса, из которого пока не видно выхода. Отсюда - поиски новой постиндустриальной, посттехнической цивилизации, призванной заново примирить человека с природой и культурой, обеспечить неразрушающие, коэволюционные стратегии развития. Может ли греко-православное наследие стать питательной почвой глобального альтернативного проекта, или эти альтернативы вообще тщетно искать в европейском наследии как таковом?

Таким образом, современный дискурс о Византии, о греко-православном наследии может быть понят как попытка защитить европейскую идею не с позиций догматического западничества, готового всех перевоспитывать в духе вестернизации и не способного к самокритике и покаянию, а с позиций критического европеизма, осознающего тупики модернизации и готового участвовать в мировом конкурсе альтернативных проектов. Догматический европеизм породил либо бездумных эпигонов, либо активных "антизападников", вкусивших горькие плоды насильственной вестернизации. В любом случае можно говорить о сумерках Просвещения, теряющего достойных наследников. И только критический европеизм, чуткий к свидетельствам духовного и экологического банкротства технической цивилизации и готовый в поисках альтернативы к диалогу с другими мировыми культурами, может считаться продолжателем Просвещения в лучших его образцах.

Сохранилась ли сегодня подлинная, нестилизованная греко-православная идентичность? И хватит ли у ее носителей творческого дерзания, достаточного для того, чтобы не подлаживаться под романо-германский мир или загораживаться от него в испуге за свою хрупкую непорочность, а вступить с ним в творческий спор о началах человеческого бытия и принципах жизнестроения?

Историческая судьба греко-православного наследия достаточно драматична. С Ближнего Востока, где соответствующая идея зародилась и нашла питательную почву, она была вытеснена мусульманским натиском. В Западной же Европе эта идея всегда была маргинальной - уделом стран-неудачников, составляющих "второй эшелон" развития. Что касается России, то здесь в свое время произошла "национализация" православной идеи и присвоение ее государством, что в целом противопоказано для мировых религий, лишая их горизонта и нравственной независимости. Для современной России проблема греко-православного наследия стоит необычайно остро по ряду причин. Во-первых, это касается судеб распавшейся восточно-славянской семьи, включающей Россию, Украину и Белоруссию. Они поспешили расстаться друг с другом, наперегонки устремившись в "европейский дом", но так и не нашли в нем приюта и признания. Все соображения прагматически ориентированного светского сознания, достигшего своей потребительской стадии, не свидетельствуют в пользу объединения. Украинцев и белорусов тамошние "западники" пугают великорусским шовинизмом и империализмом, русских - тяготами экономически невыгодного союза. Показательно, что славянский сепаратизм эксплуатирует низменные чувства, связанные с алчностью, ревностью, завистью, национальной нетерпимостью. В этих условиях оживление православной идеи могло бы перевести дискурс о славянском единстве, о плюсах и минусах воссоединения в иную плоскость, затрагивающую долговременные основания исторического бытия.

Во-вторых, греко-православная идея способствует выработке ответа на трудный вопрос, все чаще задаваемый сторонникам независимого пути России: существует ли особая российская цивилизация, на чем она основывается и чем скрепляется?

Характерно, что никакие ухищрения сциентистского подхода, упирающего на экономическую, технологическую, политическую рациональность, на императивы информационного общества, не способствуют решению этого вопроса. Цивилизационная проблематика в своих основах является духовной и требует мобилизации гуманитарного гения, умеющего читать знаки будущего в культурном наследии и прежде всего в сакральных ценностях, составляющих его ядро.

Устойчивость долговременным суперэтническим общностям сообщают религии. Для восточно-славянской общности такой религией является православие. Но не случайно лучшие консервативные умы России, усматривающие в православии нетленную ценность, столь настойчиво предупреждали на счет попыток этноцентричного истолкования православной идеи, объявления его национальным достоянием одних только русских или одних славян. Особо настойчив в этих предупреждениях К.Леонтьев. Он писал: "Этот племенной принцип, в чистоте своей губительный. для религии, для государственности и даже для эстетики". "А что, как не православие, скрепило нас с Малороссией? Остальное все у малороссов, в предании, в воспитании историческом, было иное, на Московию не похожее?".

В-третьих, от православия сегодня многие ждут исцеления от болезней декаданса - от нигилизма и имморализма, апатии и уныния, неумения противостоять вызовам бездуховной силы, попирающей нормы, святыни и ценности в погоне за своим "успехом". Характерный парадокс современной цивилизации состоит в переплетении безудержного прометеева активизма, унаследованного от "героического энтузиазма" ренессансной эпохи, с безграничным пессимизмом и духовной опустошенностью. Именно Запад скрестил эти крайности: преобразовательный активизм и апатию, безудержное преклонение перед будущим и безграничный страх перед ним. Западная духовная эволюция циклична: фазы просветительского энтузиазма и веры в прогресс сменяются фазами консервативно-романтической реакции и критики прогресса.

Особый интерес представляют отношения православия и постмодернизма. Постмодернизм есть новейшее откровение Запада, предельное выражение его всеразъедающей иронии. Предшествующая эпоха ускоренной индустриализации и урбанизации породила многочисленный внутренний и внешний пролетариат - тех маргиналов, которые уже вытолкнуты из традиционного общества, но не успели по-настоящему "натурализироваться" в современном. Этим маргиналам предстоял долгий и трудный путь освоения духовных и материальных достижений цивилизации. Но на этом пути их вначале остановил Маркс, призвав поменять перспективу: не приспосабливаться к "буржуазной цивилизации", а разрушить ее решительным революционным штурмом.

Сегодня на Западе появились "новые пролетарии" - уже не Маркса, а Фрейда (точнее, неофрейдизма). Их "бунт" представляет собой массовое проявление "эдипового комплекса" - восстания против "Отца", этого олицетворения Нормы и Авторитета. Бунт против культуры и морали получил алиби со стороны модной постмодернистской теории. Последняя утверждает, что современная культура не имеет сколько-нибудь надежных критериев для отличения нормы от патологии, прекрасного от безобразного, добра от зла, мудрости от невежества. Словом, "новых пролетариев", бунтующих не столько против институтов, сколько против внеинституциональньгх основ цивилизации, заложенных в культурно-религиозной памяти, призывают не стесняться. Роль постмодернизма, как и многих других феноменов культуры конца XX в., двусмысленна. Его можно понять и как самоиронию Запада, направленную против авторитарной догматики прежних "великих учений", и как тонкую стилизацию культуры homo ludens (человека играющего), и, наконец, как средство морального разоружения других культур, враждебных Западу. Во всяком случае опыт новейших вестернизаций, в частности, российской, показывает, что постмодернистская ирония может стать формой опасного кокетничанья с варварством.

Российская интеллигенция ожидала, что процесс вестернизации является "путем в цивилизацию". На деле этот процесс, сопровождающийся дискредитацией святынь и опустошением национальных пантеонов, оказался дорогой к варварству. Никогда еще волна имморализма и вседозволенности с такой силовой не накрывала общество и не угрожала его духовному здоровью, как сегодня. Общество лихорадочно ищет резервы для отпора. Православие, бесспорно, является таким резервом. Но для этого предстоит осуществить гигантскую творческую работу внутри самого православия.