Кто ополчился на идею народного капитализма?Во-первых, надо сказать, что архетипы народного сознания в начале XX в. были значительно ближе продуктивному началу вообще, народному капитализму в частности 70 лет принудительного патернализма не прошли даром: массовая мораль значительно сдвинулась от продуктивного к перераспределительному принципу, что и подготовило нам трагикомический феномен потребительской психологии в обществе, где нечего потреблять.

Экономическая самостоятельность и самодеятельность, связанная с популярной и сегодня ценностью — «быть самому себе хозяином» (о приверженности ей неизменно свидетельствуют социологические опросы), сопряжена с риском. Этот риск лучше выдерживал традиционный «крепкий хозяин», близкий старообрядческой традиции. Его демократия свободы — хозяйство без внешних вмешательств и непрошеных гарантий — была весьма далека от леволиберального духа эмансипаторства, породившего сексуальную революцию второй половины XX в. и несметную по численности полулюмпенскую «богему». Хозяйственная самостоятельность была связана с социокультурным консерватизмом, с архаикой патриархальной дисциплины. Это связь, воспроизведенная в странах тихоокеанского региона, во многом объясняет японское, южнокорейское, а завтра, вероятно, и китайское, «чудо». Здесь мы и подходим к возможности идентифицировать одного из могущественных противников народного капитализма: им является эмансипаторско-гедонистический дух, воплощением которого выступают современная леволиберальная интеллигенция и тяготеющая к ней массовая городская «полубогема». Учителя раскованности, производители телемечты, фабрики грез и развлечений прекрасно понимают, что несколько угрюмый и замкнутый «трудоголик» народного капитализма не мог бы стать их социальной базой и аудиторией. Таким образом, народный капитализм является маргиналом в системе современной массовой культуры, насаждающей психологию не столько производителей, сколько — раскованных, впечатлительных и авантюрных «потребителей». Не случайно в борьбе с ним («мелкобуржуазной средой») самым решительным союзником большевиков стал художественный авангард — богема радикалов от искусства и политики одновременно.

Если проанализировать состояние умов нынешнего демократического авангарда, мы заметим ту же упрямую невосприимчивость к повсеместным свидетельствам экономической разрухи, хозяйственных неудач современного режима и то же восхваление демократии, понятой на языке богемы: как вседозволенность в сфере слова. За эту вседозволенность интеллигенция прощает режиму все: разрушение экономики и государства, демагогию и ложь и даже склонность к авантюризму, а то и к прямой диктатуре. В эпоху гражданской войны футуристический авангард тоже готов был оправдать диктатуру, направленную против «косного большинства», лишь бы эта диктатура не препятствовала художественно-революционной богеме проводить свои рискованные духовные эксперименты.

Но у народного капитализма был и есть более серьезный «противник» — так называемый «новый класс» (Джилас). Как и леворадикальная богема, он тоже духовно связан с посттрадиционалистским духом Нового времени. Этот дух породил две утопии, архетипическим прообразом которых выступают соответственно Тилемская область у Рабле и город Солнца у Кампанеллы.

Первая в конечном счете породила контркультурный радикализм, разрушающий нормативную базу цивилизации.

Вторая — технократический радикализм «тотальной организации», удушающий любые проявления жизни и инициативы.

И если контркультурной богеме народный капитализм ненавистен как источник консервативного в социокультурном смысле пуританства, то технократическим «организатором» в нем видится бунт стихийного смысла против «высокой теории», дилетантских инициатив — против рациональных предписаний. Это — с идеологической стороны. Со стороны практической растущая технобюрократия, эксплуатирующая принцип веберовской рациональности в своих корыстных целях, препятствует массовой гражданской самостоятельности (особенно в экономической области), так как боится оказаться ненужной. Технократия и на Западе серьезно угрожала духу капитализма и духу демократии. В экономической сфере она выдвинула теорию менеджерской революции, направленную против «дилетантизма» самостоятельных предпринимателей, в политической — лозунг «республики экспертов» в противовес «дилетантской» и «анархичной» «республике депутатов». Так «индустриальное общество» вступило в конфликт с «демократическим обществом». Понадобилась нешуточная мобилизация демократического потенциала — и духовного и политического, для того чтобы если не отбить, то хотя бы ослабить натиск «техноструктуры».

Для того чтобы оценить политические, а также идеологические и социокультурные шансы народного капитализма в нашей стране, необходим хотя бы беглый анализ его антипода — номенклатурного капитализма. Опыт 90-х годов уже позволяет нам это сделать. Прежде всего бросается в глаза гетерогенный характер номенклатурной буржуазии, сочетающей черты левоавангардистской полубогемы с технобюрократическим педантизмом и высокомерным недоверием к народной инициативе и опыту. Выше был уже дан частичный анализ исходных предпосылок августовского переворота 1991 г. Суть его состояла в том, что правящая коммунистическая номенклатура обменяла свой прежний режим на статус новых собственников: социализм заменяется капитализмом, но господствующим классом нового капиталистического общества остаются те же, кто вчера «комиссарствовал» в экономике и культуре. Не случайно наблюдаются корреляция: чем более высокими властными полномочиями обладала та или иная группировка властвующей коммунистической элиты, тем большую долю национального богатства она сегодня присваивает в ходе номенклатурной приватизации.

Роковой особенностью номенклатурного капитализма является его контрпродуктивный характер. Номенклатурная прибыль добывается не в сфере производства и не по законам нормального рынка, обеспечивающего диктат потребителя по отношению к производителям, а в основном в сфере перераспределительных спекуляций готовым продуктом или в сфере фиктивного капитала. Словом, номенклатурный капитализм сочетает гедонистическую контркультуру «прожигателей жизни» с монополистическим диктатом — органическим неприятием свободной конкуренции и здоровой хозяйственной соревновательности.

Получив социальный портрет современных держателей власти-собственности, с одной стороны, оппозиционной им структуры народного капитализма — с другой (в данном случае выполняющей роль веберовского «идеального типа», а не социологически улавливаемой реальности), можно попытаться построить матрицу электорального поведения основных политических сил.