Кто ополчился на идею народного капитализма?Во-первых, надо сказать, что архетипы народного сознания в начале XX в. были значительно ближе продуктивному началу вообще, народному капитализму в частности 70 лет принудительного патернализма не прошли даром: массовая мораль значительно сдвинулась от продуктивного к перераспределительному принципу, что и подготовило нам трагикомический феномен потребительской психологии в обществе, где нечего потреблять.

Экономическая самостоятельность и самодеятельность, связанная с популярной и сегодня ценностью - "быть самому себе хозяином" (о приверженности ей неизменно свидетельствуют социологические опросы), сопряжена с риском. Этот риск лучше выдерживал традиционный "крепкий хозяин", близкий старообрядческой традиции. Его демократия свободы - хозяйство без внешних вмешательств и непрошеных гарантий - была весьма далека от леволиберального духа эмансипаторства, породившего сексуальную революцию второй половины XX в. и несметную по численности полулюмпенскую "богему". Хозяйственная самостоятельность была связана с социокультурным консерватизмом, с архаикой патриархальной дисциплины. Это связь, воспроизведенная в странах тихоокеанского региона, во многом объясняет японское, южнокорейское, а завтра, вероятно, и китайское, "чудо". Здесь мы и подходим к возможности идентифицировать одного из могущественных противников народного капитализма: им является эмансипаторско-гедонистический дух, воплощением которого выступают современная леволиберальная интеллигенция и тяготеющая к ней массовая городская "полубогема". Учителя раскованности, производители телемечты, фабрики грез и развлечений прекрасно понимают, что несколько угрюмый и замкнутый "трудоголик" народного капитализма не мог бы стать их социальной базой и аудиторией. Таким образом, народный капитализм является маргиналом в системе современной массовой культуры, насаждающей психологию не столько производителей, сколько - раскованных, впечатлительных и авантюрных "потребителей". Не случайно в борьбе с ним ("мелкобуржуазной средой") самым решительным союзником большевиков стал художественный авангард - богема радикалов от искусства и политики одновременно.

Если проанализировать состояние умов нынешнего демократического авангарда, мы заметим ту же упрямую невосприимчивость к повсеместным свидетельствам экономической разрухи, хозяйственных неудач современного режима и то же восхваление демократии, понятой на языке богемы: как вседозволенность в сфере слова. За эту вседозволенность интеллигенция прощает режиму все: разрушение экономики и государства, демагогию и ложь и даже склонность к авантюризму, а то и к прямой диктатуре. В эпоху гражданской войны футуристический авангард тоже готов был оправдать диктатуру, направленную против "косного большинства", лишь бы эта диктатура не препятствовала художественно-революционной богеме проводить свои рискованные духовные эксперименты.

Но у народного капитализма был и есть более серьезный "противник" - так называемый "новый класс" (Джилас). Как и леворадикальная богема, он тоже духовно связан с посттрадиционалистским духом Нового времени. Этот дух породил две утопии, архетипическим прообразом которых выступают соответственно Тилемская область у Рабле и город Солнца у Кампанеллы.

Первая в конечном счете породила контркультурный радикализм, разрушающий нормативную базу цивилизации.

Вторая - технократический радикализм "тотальной организации", удушающий любые проявления жизни и инициативы.

И если контркультурной богеме народный капитализм ненавистен как источник консервативного в социокультурном смысле пуританства, то технократическим "организатором" в нем видится бунт стихийного смысла против "высокой теории", дилетантских инициатив - против рациональных предписаний. Это - с идеологической стороны. Со стороны практической растущая технобюрократия, эксплуатирующая принцип веберовской рациональности в своих корыстных целях, препятствует массовой гражданской самостоятельности (особенно в экономической области), так как боится оказаться ненужной. Технократия и на Западе серьезно угрожала духу капитализма и духу демократии. В экономической сфере она выдвинула теорию менеджерской революции, направленную против "дилетантизма" самостоятельных предпринимателей, в политической - лозунг "республики экспертов" в противовес "дилетантской" и "анархичной" "республике депутатов". Так "индустриальное общество" вступило в конфликт с "демократическим обществом". Понадобилась нешуточная мобилизация демократического потенциала - и духовного и политического, для того чтобы если не отбить, то хотя бы ослабить натиск "техноструктуры".

Для того чтобы оценить политические, а также идеологические и социокультурные шансы народного капитализма в нашей стране, необходим хотя бы беглый анализ его антипода - номенклатурного капитализма. Опыт 90-х годов уже позволяет нам это сделать. Прежде всего бросается в глаза гетерогенный характер номенклатурной буржуазии, сочетающей черты левоавангардистской полубогемы с технобюрократическим педантизмом и высокомерным недоверием к народной инициативе и опыту. Выше был уже дан частичный анализ исходных предпосылок августовского переворота 1991 г. Суть его состояла в том, что правящая коммунистическая номенклатура обменяла свой прежний режим на статус новых собственников: социализм заменяется капитализмом, но господствующим классом нового капиталистического общества остаются те же, кто вчера "комиссарствовал" в экономике и культуре. Не случайно наблюдаются корреляция: чем более высокими властными полномочиями обладала та или иная группировка властвующей коммунистической элиты, тем большую долю национального богатства она сегодня присваивает в ходе номенклатурной приватизации.

Роковой особенностью номенклатурного капитализма является его контрпродуктивный характер. Номенклатурная прибыль добывается не в сфере производства и не по законам нормального рынка, обеспечивающего диктат потребителя по отношению к производителям, а в основном в сфере перераспределительных спекуляций готовым продуктом или в сфере фиктивного капитала. Словом, номенклатурный капитализм сочетает гедонистическую контркультуру "прожигателей жизни" с монополистическим диктатом - органическим неприятием свободной конкуренции и здоровой хозяйственной соревновательности.

Получив социальный портрет современных держателей власти-собственности, с одной стороны, оппозиционной им структуры народного капитализма - с другой (в данном случае выполняющей роль веберовского "идеального типа", а не социологически улавливаемой реальности), можно попытаться построить матрицу электорального поведения основных политических сил.