Концепция общего домаВопрос о цивилизационном и политическом самоопределении России сегодня стоит очень остро: никому не ясно, как поведет себя «загадочный гигант» после завершения нынешнего смутного периода. На своих развилках история бывает максимально открытой, отзывающейся на такие субъективные факторы, как воля элит, настроения народа, модные учения времени. Однако логика, диктуемая долгосрочными факторами существования — цивилизационными, геополитическими, экономическими, все же присутствует в истории. Она не так принудительна, как это представлялось сторонникам «непреложных исторических закономерностей», — ее можно нарушать в угоду сиюминутным интересам или провокациям извне, но, как показывает опыт, довольно мстительна.

Между логикой истории и исторической утопией складываются непростые отношения. Логика соответствует суровому «принципу реальности», утопия — заманчивому «принципу удовольствия». В массовом обществе, где ослаблено влияние норм и традиций, «принцип удовольствия» получает непропорционально большое значение, что и объясняет нам злосчастную популярность утопий. Прежде, когда социальная среда была еще достаточно здоровой — поддерживалась нерастраченным духовным капиталом множества предшествующих поколений, — между обещаниями утопии и реваншем реальности пролегала историческая дистанция. Одно-два поколения могли жить в пространстве утопии, не ведая того, что живут на проценты от капитала «Отцов». Но сегодня опустошения духовно-исторической среды так велики, что она реагирует почти незамедлительно: реванш реальности настигает утопистов в апогее их общественно-политической карьеры.

Именно это имеет место сегодня в постлиберальной России. Хотя радикал-либералы все еще находятся у власти, Россия успела стать постлиберальной, распростившись с иллюзиями очередного прогрессистского утопизма. Правящему режиму история бросает вызов, хотя ответить на этот вызов он, по-видимому, не в состоянии: это придется делать народу России. Новейшая история развивается по законам драмы: каждая новая ее фаза представляет собой ответ на крайности и недочеты предыдущей. И чем выраженнее были эти крайности и односторонности, тем более резким — крайним в своей инверсионной логике — будет ответ. Традиционные общества жили в более преемственной политической истории, потому что не знали современного нетерпения масс и меньше соблазнялись иллюзиями. Посттрадиционный человек лишен подобного здравомыслия и потому обречен жить между двумя крайностями: «светлого будущего» и «обескураживающего будущего».

Технократически воспитанное мышление строит свои прогнозы в основном методом экстраполяций. В какой-то мере это оправданно по отношению к технико-экономическим процессам. Но дискурс об истории требует возврата к гуманитарному мышлению, умеющему постигать ее по законам драмы, «вызова и ответа».

Циклы истории — это драматическое чередование крайностей, которые в объективном плане выступают как инверсионные фазы «большого цикла», а в субъективном — как этапы политической биографии народа, зреющего в борьбе с искушениями утопии. Применительно к современной России это можно представить как противостояние утопии европеизма и реальности евразийства.

Все революции в России происходили под знаком «большой утопии». Пора, кажется, задуматься над тем, как формируется поколение, которому не жаль крушить собственное общество, культуру и традицию. Под знаком ожидаемых «частичных улучшений» делать это невозможно. Требуется утопия, обещающая эпохальный, миропотрясательный скачок. Таким скачком на рубеже 80-90-х гг. представлялось возвращение России в «мировую цивилизацию», а точнее — в «Большую Европу».