Демократизация на востоке экзогенные и эндогенные факторыРеформация и контрреформация в Европе противопоставили две противоположные установки, два принципа жизнестроения.

Первая исходила из того, что Божественная воля непроницаема для слабого человеческого разума, и поэтому нет и не может быть инстанции, обладающей правом насильственно вести людей к Богу или безапелляционно интерпретировать его замыслы.

Вторая, теократическая, утверждала, что такая инстанция есть, что церковь, обладающая монополией на откровение, лучше знает подлинные душеспасительные интересы людей, чем они сами, и потому имеет право навязывать им свою волю.

По сути здесь в превращенной форме выступает важнейшая тема европейской культуры — тема авангарда. В странах протестантской культуры, преображенной реформацией, вопрос об авангарде решается отрицательно: нет и не может быть инстанции, знающей волю людей (народа) лучше самого народа. В странах, сохранивших верность католической теократической традиции в культуре, сохраняется авангардистская установка: вера в существование особых инстанций, лучше знающих интересы народа, чем сам народ.

Это различие имеет прямое отношение к социокультурным основаниям демократии. В самом деле, если существует партия, которая с помощью великого учения постигает высшие законы истории, то легитимность ее притязаний на власть предопределяется не волей избирателей, которые могут и заблуждаться в отношении своих «высших исторических интересов», а приобщенностью к высшим мироспасательным истинам. Такая партия, претендующая на роль церкви, не может соревноваться на равных с другими партиями и не может довериться обыденному сознанию избирателей, не ведующих истинных путей спасения. Следовательно, можно сделать вывод: демократия обретает свои основания лишь в тех культурах, где «истины» политики понимаются в духе конвенционализма — как результат соглашений большинства. Ясно, что в культурах, сохранивших религиозно-эзотерические установки на поиски высших истин, недоступных большинству, принцип «избиратель всегда прав» будет утверждаться с большим трудом.

Напомним еще об одном социокультурном основании демократии — философии номинализма.

Философская презумпция демократии состоит в том, что индивид равновелик обществу, а государство не носитель всеобщего интереса, перед которым все частные интересы должны отступить, а всего лишь «наемный сторож» общества, служащий гражданам за определенную плату (налоги). Ясно, что отнюдь не для всякого типа культуры такое понимание отношений общего и отдельного, государства и индивида окажется приемлемым. И здесь мы переходим к теме коммуникабельности культур Востока и Запада, а в ее рамках — к вопросу о шансах демократии в незападных обществах.

Начнем с первой предпосылки — о шансах принятия принципа технологического отношения к окружающей среде, в особенности социальной. Исследователи, занимающиеся выявлением общемировоззренческих и социокультурных предпосылок технологического отношения к миру, обычно подчеркивают, что таких предпосылок гораздо меньше на Востоке — не в силу какой-то отсталости восточных культур, а в силу во многом альтернативных принципов жизнестроения. Так, Дж. Нидам отмечает фундаментальное различие принципов «вей» и «вувей» в даосизме. «Вей» означает приложение силы или силы воли, уверенность в том, что вещи, животные и даже люди сделают то, что им приказано. «Ву-вей» — противоположный принцип: оставлять вещи в покое, позволить природе идти своим путем, обходиться без вмешательства.

Аналогичный принцип принят и в буддизме. Его жизнеориентирующая установка и нравственный идеал выражаются в категорическом воздержании от любого действия, способного нарушить равновесие в окружающем мире. Великие религиозно-философские системы Востока как бы предвосхищают современные научные представления о геобиоценозах — тонко настроенных системах природного равновесия и гармонии.

Оправданием западного, преобразующеволевого, технологического отношения к миру служили механические представления о природе как конгломерате вещей («природа — мастерская»). Отстраненное, субъектно-объектное отношение к природе заложено еще в иудео-христианском монотеизме. Бог отдал природу в услужение человеку — венцу творения.

Сегодня мы видим, как угрожающее обострение глобальных проблем обнажает историческую относительность технологического отношения к природе. Но сегодня можно наблюдать и другое. Теория прогрессивных общественных преобразований, модернизаций как выражение того же технологического отношения к миру чревата серьезными деформациями общественных отношений.

Практика социальных модернизаций и воспитания «нового человека» в ряде социалистических стран показала, что субъектно-объектное технологическое отношение может быть применимо и к отношениям людей.

Неумеренная технологизация общественных отношений, когда они воспринимаются как сознательно «проектируемые», угрожает превращением человека в средство. Принцип морального старения, выведенный за рамки технических объектов и распространяемый на общественные отношения, культуру и мораль, способен привести к опасной релятивизации норм. Сегодня у нас есть основание предполагать, что постиндустриальное общество ближайшего будущего реабилитирует многие стороны восточного опыта, в особенности те, которые касаются экологических самоограничений цивилизации. И здесь можно прогнозировать определенные противоречия между демократическим «потаканием» безграничным потребностям эмансипированного индивида и необходимостью их ограничения ввиду угрозы тотального экологического, социокультурного и нравственного кризиса современной цивилизации. Не будем забывать, что западные демократии породили «потребительское общество», способности которого к разумным самоограничениям, к самодисциплине сегодня вызывают сомнения.

Теоретически важный вопрос здесь касается того, насколько закономерно это, характерное для западных демократий превращение разумного «эгоизма» продуктивного типа в «неразумный» гедонизм потребительского типа.

Серьезных размышлений требует и теория общественного договора. Принцип равновеликости личности и общества и неподопечности гражданского общества в отношениях с государством — это основа западных демократий. Дело, разумеется, не в том, что этот принцип соответствует исторической действительности и что государственная власть на Западе в самом деле образовалась на основе договорных отношений с обществом. Этот принцип носит не эмпирический, а нормативный характер: на нем строятся отношения, характерные для правового государства. Однако и здесь еще не совсем ясна мера его применимости в различных обществах незападного типа. Нейтральность правового государства в идеологических и моральных вопросах являлась несомненным достижением Запада: без нее было бы невозможно торжество принципа «все, что не запрещено, позволено», а без этого принципа — развитие раскованной индивидуальной инициативы. Однако еще не совсем ясно, дает ли применение этого принципа в незападных обществах те же результаты, что и на Западе. И способны ли различные группы общества воспользоваться этим принципом с одинаковым успехом. Например, внедрение этого принципа в социально-экономические отношения в современной России привело к тому, что одни группы населения сполна воспользовались этим принципом для беззастенчивых акций номенклатурной, а порою и номенклатурно-мафиозной приватизации, другим же этот разрешительный принцип дал лишь «разрешение терпеть» все издержки этой приватизации. Следовательно, отказ государства от регулирования социальных отношений в разных обстоятельствах приводит к неодинаковым последствиям. Если мы, вслед за идеологами эпохи Просвещения на Западе, признаем «экономического человека» (самодеятельного индивида) естественным продуктом природы, то тогда в самом деле достаточно снять внешние ограничения, чтобы он самоутвердился и создал высокоэффективную экономику. Однако исторический и сравнительно-культурологический анализ показывает, что это не так. «Экономический человек» — продуктивный индивид — является достаточно рафинированным продуктом культуры и цивилизации. Даже на Западе, как свидетельствует экономическая статистика, рыночно самодеятельный образ жизни способна вести только часть населения, хотя и весьма значительная. Остальные нуждаются в тех или иных формах государственной поддержки.

Особого внимания заслуживают такие сферы, как наука, культура, образование. Далеко не всегда и не во всех своих проявлениях они способны соответствовать критериям экономической рентабельности. Без поддержки государства многие отрасли духовного производства и связанная с ними инфраструктура попросту исчезли бы. Не случайно резкое свертывание социально-экономических обязательств государства на нынешней стадии экономических реформ во многих странах бывшего «социалистического лагеря» влечет за собой угрозу «свертывания» науки, образования и связанных с ними наукоемких отраслей промышленности.

Но такое свертывание может существенно отразиться на общем уровне развития, на качестве «человеческого фактора», на духовном здоровье народа. Итак, с одной стороны, демократия требует утверждения рыночных отношений и свертывания государственного патернализма, с другой стороны, неумеренный экономический либерализм способен по многим показаниям отбросить общество назад, а тем самым непредвиденным образом сузить социокультурную базу демократии. Сегодня многие бывшие социалистические страны, в особенности Россия, являют собой парадокс: будучи недостаточно развитыми по сугубо экономическим и технологическим критериям, они являются высокоразвитыми по критериям «человеческого измерения» (образование и культура населения, профессиональная этика и т.п.). Опыт новейших модернизаций в постсоциалистическом пространстве показал, что по главному критерию — отношение к человеку как главной производительной силе — неумеренное применение принципа государственного невмешательства способно вести не к развитию, а к деградации. Но это, в свою очередь, угрожает тем, что «обнадеживающий» парадокс, связанный с сочетанием высокого уровня образования и экономической отсталостью, исчезнет и они превратятся в обыкновенные развивающиеся страны.

Неменьшего внимания заслуживает и другая проблема — о соотношении демократических преобразований в экономике, политике и в идеологической сфере. Здесь в постсоциалистическом пространстве наметились две разные линии. Россия пошла по пути опережающих политических преобразований по сравнению с экономическими. Общество резко демократизировалось и вестернизировалось в сферах «надстройки», тогда как соответствующие преобразования в экономическом «базисе» существенно отстали.

Во Вьетнаме, Китае, Лаосе возобладала другая модель: строительство многоукладной экономики рыночного типа при сохранении высокой преемственности в области идеологии и политики, сохранении руководящих позиций коммунистической партии.

Это различие двух моделей имеет прямое отношение к сравнительному влиянию эндогенных и экзогенных факторов в процессе демократизации и модернизации. В случае первой модели влияние экзогенного фактора — имеется в виду в первую очередь западный пример и западный вызов — резко активизируется. В ряде случаев это влияние становится просто неконтролируемым, что способно существенно отразиться на национальной идентичности населения, подвергаемого неконтролируемому социокультурному облучению со стороны.